На словах ты Лев Толстой, а на деле х.. простой – народная присказка
Говорят Толстой любил простого_московского_мужика™, ух как любил. Да только чего ж народник Толстой не желал своей финноугорской нации свободы?
Конечно вопрос этот абсурден — скажет любой, кто жил среди московитов хоть в те далекие времена Толстого (1828-1910); хоть в еще чуть более далекие времена, когда Москва была вассалом монголов; хоть в нынешние времена, когда монголов нет, а подсознательная память о них в народе жива. Истинно говорят, московит не то что не умеет пользоваться свободой, он даже не подозревает о существовании такого явления.
Если оказавшись в новом коллективе, украинец будь то, или англосакс, или другой представитель нации ИНДИВИДУАЛИСТИЧЕСКОЙ, он очертит круг персональной свободы: тут мое, а там — ваше, я обещаю что моя свобода не будет мешать вашей но и я требую чтобы ваша свобода не мешала моей.
У финноугра же по умолчанию активируется совсем другой шаблон поведения: он срочно поспешит выяснять в новом коллективе иерархию: а кто тут главный? Если нет таких, то как же коллектив функционирует, спросит он в недоумении. Если нет иерархии, значит ее надо выстроить. Давайте значит померяемся кто сильнее, ты или я? Если ты, тогда я подчинюсь без претензий — по мнению подмонгольца справедливость в силе. Если сильнее окажусь я, тогда я ожидаю что подчинишься ты, а отказ подчиниться восприму как несправедливость и оскорбление, за которое взбунтуюсь против тебя и буду принуждать. Ну а что тут плохого, разве где-то бывает иначе?
Очевидно, Толстой видел себя кем-то вроде доброго отца своей финноугорской нации. Стань он царем, обязательно это был бы добрый царь. Конечно еще Платон говорил что лучшая форма власти — диктатура одного правителя, но при условии что этот правитель — всезнающий гений, пророк. А если монархом оказался злодей? Как тогда выходить из ситуации? Это же не демократия, где можно просто провести без революций и крови очередные выборы и попробовать еще раз.
Если бы Толстой и правда был бы таким умником, как о нем слагали, то он бы желал своему дремучему народу-рабу свободы. Он бы по крупицам инсталлировал бы в сознание нации мемы о ценности свободы. Мог ведь он опираться на идеи воспевателей свободы, которые открыли эту философию задолго ранее: будь то англичане Гоббс и Локк, будь то германец Гумбольдт, все они писали еще до Толстого. Поколением до него Северная Америка и Франция сражались за ценности свободы. У него на глазах Европа сотрясалась революциями во имя свободы наций.
Шаг за шагом мог он прививать что жизнь имеет высшую ценность, что если не хочешь другими быть оцененным в копейку, то и жизнь других уважай. Объяснил бы что жизнь не имеет смысла без свободы. Глядишь через несколько поколений московиты начали бы догадываться что личная свобода это путь к частной собственности и выгоде. А там рукой подать до ограничения правительской власти и даже отказ от монархии в пользу демократии.
Все москвитянские «великие» писаки не желали видеть достойных людей в других. Лишь себя они считали Отцами нации, а других — дурными детьми. Дураков они видели и в своих собственных соплеменниках, и в других нациях (уничижительно называя их инородцами в лучшем случае). Это показывает истинный масштаб москвитянских «великих личностей» — великий умеет видеть окружающий мир НЕ мелким и низменным, великий умеет видеть возможность помочь ближним возвыситься.
Вместо этого все москвитянские “великие” философы говорили своему народу-рабу сладкую ложь: ты, народ-раб, на самом деле не жалкий раб, а великий народ. Просто величие твое проявляется по своему, альтернативно. Да, у тебя нет свободы, зато ты достиг величия в рабстве. Нигде в свете больше нет настолько рабских рабов. Ты велик духовностью и прочими сказками – а значит зачем самосовершенствоваться, зачем стремиться к свободе, если и так уже все хорошо? Все эти мифологемы выгодны царям, ведь великому рабу обязательно нужен великий повелитель, раб понимает что без хозяина не сможет жить.